Искусство,
как и сама жизнь, многогранно, многовоздейственно и многослойно. Мы знаем трагедию,
драму, комедию, смешанные жанры (например, трагикомедию или трагифарс). Что же заставляет
художника обращаться к тому или иному жанру? Любовь и жизнь, любовь и смерть. Либо
просто смерть… Попробуем разобраться или хотя бы подступиться к этой проблеме.
Некрофилия, или Способ построить коммунизм
– Прошедшая (вероятно, прошедшая) советская эпоха создала
не только новую человеческую формацию под названием «советский народ», но и новые
художественные жанры. Порою одна пьеса могла стать жанром сама в себе, например
«Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского – герои гибнут, но дело их живет.
Бред же чистой воды?
– Я бы сказал – осознанный бред, обслуживающий идеологию. Но
пьеса-то неплохая, со здоровой долей советской порнографии. Женщинакомиссар восклицает:
«Ну, кто еще хочет комиссарского тела?..» – застрелив предварительно домогавшегося
ее анархиста.
– Понимаю: не изнасиловать, но влюбиться. А влюбившись –
постараться отдать жизнь за нее и революцию. Этакая революционная Клеопатра. Еще
очень любил Всеволод Витальевич перетопить своих героев, как котят: старушка – брезент
– за борт. А вспомни «Мы из Кронштадта» – опять камень на шею.
– Был такой грех. Здесь, пожалуй, речь идет о некрофилии в искусстве.
Государство пыталось через обслуживающих его художников привить плебсу влечение
к смерти во имя будущего.
– Понятно: «Это даже хорошо, что пока нам плохо». Я очень
люблю славные, такие чудесные смерти в кино. У Михаила Калатозова в картине «Летят
журавли» – ну точно, думаешь, Баталов умер. Не его герой, а сам Алексей Баталов.
«А зори здесь тихие…». Как Лена Драпеко в болоте тонула: «Торопилась я»… Одна, вторая,
третья… И не прошли они, ну, фашисты. А девкито погибли. Безутешно так, безвременно.
Отомстить бы кому угодно за все! А «Баллада о солдате» Григория Чухрая? Мальчик
погиб, солдатик. Алеша Скворцов! Мать одна осталась. Кого бы убивать прямо сейчас
– пусть нам только покажут! И гордость сразу, гордость. «Вставайте люди русские,
на славный бой, на смертный бой». Родина-мать зовет. «Не встанем, мамо. Умрем, а
не встанем», – отвечают запорожцы.
– Хорошие примеры. В кино только Штирлицу повезло, наверное.
– А в Беларуси современной есть что-нибудь такое «мертвенькое»?
Чтобы ненависть вызывало к соседям, к супостатам всяким?
– Отчего ж нет. Весь «Партизанфильм». В живописи ярчайший пример –
талантливейший художник Михаил Андреевич Савицкий, его цикл «Цифры на сердце» (или
«Лiчбы на сэрцы»)…
– Ну, это действительно святой человек. Пережил концлагеря и нашел
в себе силы картины писать про это – чтобы помнили.
– Его «Единодушие»...
– Не помню, что-то.
– Это выступающий Ленин.
– А при чем здесь некрофилия?
– Как при чем? Ленин же выступает перед народными массами! Настраивает
их на убийство: «Кто не с нами – тот против нас».
– Я, кстати говоря, был на встрече Михаила Андреевича со студентами.
Он с такой черной иронией рассказывал о бегающих с гружеными тачками узниках. Быстрей,
быстрей. Из репродукторов звучал Вагнер. Охранники лагеря называли этих узников
«поющими лошадьми». Видимо, уже тогда Михаил Андреевич задумался об искусстве и
смерти, или о смерти в искусстве, или о смерти искусства. Но почему все время нужно
изображать смерть? Ни черта не понимаю. Зачем это все?
– Как зачем? Ради строительства фашизма или национал-социализма.
Ради строительства коммунизма. Ради мира во всем мире, наконец. Работа почти за
бесплатно ради эфемерного будущего – тоже своего рода некрофилия.
– Ужас какой. Призрак бродит по Европе. Призрак отца Гамлета.
– Ты не
далек от истины – вот «Тит Андроник» Шекспира. Пьеса очень созвучна сегодняшнему
времени и желаниям зрителей. Эффектное нагромождение кровавых ужасов: 14 убийств,
34 трупа, 3 отрубленные руки и… один отрезанный язык. На сцену снова возвращается
изображение казней. Отрубленные головы снова в моде!
Мы не умрем
– Вспомнились слова Владимира Семеновича Высоцкого: «Мы не умрем
мучительною жизнью, мы лучше вечной смертью оживем». Но это только для тех, кто
погиб геройски.
– Вот-вот, это слова, льющие воду на мельницу некрофилии. Талантливые
слова, подталкивающие к массовому героизму. А если перед тобой враг, то ты, конечно
же, насадишь на штык врага, а не своего товарища из заградительного батальона, подпирающего
твою спину пулеметом.
– Да, при недостатке героизма стреляют в спину.
– Вот и появляется стела или памятник штыку.
– Скульптор имеет в виду, что винтовка и человек, держащий
ее, где-то в земле, еще глубже, чем картошка?
– Образно говоря – да. Белорусская скульптура пользуется
такими символами.
– Я вспомнил, что в детстве, когда нас, школьников, первый раз
привезли в Волгоград на Мамаев курган, меня поразила пятиметровая рука с горящим
факелом, торчащая как бы из-под земли. Вокруг руки выложены трещины из всяких композитных
материалов.
– Прекрасный пример. Мемориальный комплекс, построенный под
руководством именитейшего скульптора Евгения Викторовича Вучетича. Память атеистов
всегда находится под землей. Чья это рука? Погибших героев, взывающих к мести и
памяти? Смотришь на свои живые ручки и понимаешь, что ты – мелкая недодавленная
блошка по сравнению с мертвыми олимпийцами войны. Но пришло твое время принять этот
вечный огонь вечной войны и замереть в камне, сгорев в самолете или в деревне, утонув
в подводной лодке или бросившись под танк! Или просто оказаться повешенным в Александровском
парке. Оставив после себя только следы на черном мраморе.
– Меня аж в пот бросило. Уф. Как жить стыдно без подвига и борьбы!
А судьи кто?
– Но, слава богу, белорусские некрофилы – не первые… Так что – художники
должны выдавливать из себя некрофилию по капле?
– Ты знаешь, как говорил мой любимый преподаватель в Ленинградской
академии искусств, главное – определиться с терминологией. Термин «некрофилия» чаще
всего используют психиатры, но я его переношу и на искусство. Некрофилия – это страстное
влечение ко всему мертвому. Здесь очень важна именно установка на силу.
Страсть
делать живое неживым. Можно вспомнить работы Эриха Фромма, Симоны Вей… Но в отличие
от Тамерлана, Гитлера или Сталина художник не может позволить себе расчленять живые
структуры.
– То есть если у художника есть тяга к садизму и смерти, то он
подтягивается к кому-нибудь из вождей и начинается совместная гнилая работенка?
– Примерно так. Но иногда и сильные мира сего замечают художника,
льнущего к кормилу. Хорошо обслужил – получи деньги, звание, мастерскую и т.п. Кстати,
поэтому в советский период сюжетно-тематическая картина поглотила бытовые, исторические
и другие жанры. КПСС и ее руководители были, разумеется, главными героями произведений.
– Да, все было в портретах. Даже деньги. Идеализация и романтизация
партийных бонз: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше», – сказал
Владимир Владимирович Маяковский, а сам взял да и застрелился.
– Да, не поплыл…
– А Чапай не доплыл…
Последнее слово
– Мрачноватая картина получается. Если задуматься, искусство,
останавливая мгновение, повествует об уже ушедшем, о неживом. Говорить об этом –
беда. Не говорить – другая беда.
– Нужно говорить. Важно говорить. Хотя бы потому, что «вначале было
слово». Все кругом – пустыня, и только в сознании твоем оазис.
– Че-то не чувствую. Может, плохо поливали. Пострадал от мелиорации.
– Да нет. Просто это не вся истина. Человек вообще, и художник
в частности, ощущает полноту жизни, только когда он кому-то нужен. Если ты нужен
миру, значит, и мир нужен тебе. И наоборот.
– Может, где-то здесь и порылась собака. Творить не для Бога, а для
людей?
– Конечно. Искусство должно быть гуманным. А не всякие там
червячки, кучи мусора… То, что называлось «чернухой»… Не нужно отрезать садовыми
ножницами лапки желтым цыпляткам на белом рояле. Не нужно пугать людей. Они и без
того напуганы.
– Вот это точно. Надо расправить плечи. Якуба Коласа перечитать.
А то живем в Белой Руси, среди белых рос. А так, чтоб хорошо посмеяться или поплакать
очистительно, так пока и не над чем. Серость какая-то.
ET CETERA | 